Сережа рос без отца. Он жил с матерью в деревне. Жили они очень скромно и бывало даже так, что дома совсем не оставалось еды. Деревня помогала семье, как могла. Но прожить всё равно было трудно.
Когда Сереже было примерно девять, они с мамой переехали в город. Там был заработок, который помогал семье выжить. Школу он не посещал, но читать и писать умел. Грамоте обучил его ещё в деревне батюшка, который служил при церкви. Как и других деревенских ребятишек.
В четырнадцать мальчик стал ходить подрабатывать на завод. Там попал в коммунистическую ячейку, где ему объяснили просто и ясно, кто виноват во всех бедах: царь, буржуи и попы.
Во время первой мировой он ушёл на германский фронт. Теперь он был красноармеец Сергей, в остроконечной будёновке, в поношенном бушлате, с винтовкой в руках, на которой был установлен штык-нож.
С войны Сергей вернется уже другим…
Псков. Возраст около 20 лет.
Он вошел в недавно разрушенную старинную церковь. В полумраке Сергей выискивал, чем бы поживится, что можно забрать себе. Обнаружив икону, Сергей без раздумий принялся сдирать драгоценную золотую фольгу, выковыривать камешки. Деревяшку с ликом отшвырнул в сторону.
– Что ты делаешь?! Остановись! Не гневи Бога!
Откуда-то появился старый церковнослужитель. Сергей оттолкнул его. Тот упал, но вцепился мёртвой хваткой в его ногу, не пуская к алтарю, в попытке сохранить святые для многих вещи.
– Отпусти, старик!
Но тот не отпускал. Сергей пришел в ярость и ударил прикладом. Сослуживцы тоже вошли в разрушенное помещение и, увидев эту картину, вывели старика на улицу. Раздался выстрел. Когда Сергей вышел на улицу, он увидел тело, услышал вопли и плачь местных жителей. Ему было безразлично. В сторону наблюдавших людей он крикнул: «Заткнитесь, а то и по вам патронов не жалко!»
С фронта он вернулся другим… В нём погасла последняя искра, которая когда-то отзывалась на боль. Он стал холодным и злым, как январский ветер.
Родная Деревня. Возраст около 35 лет.
Он председатель колхоза в тех самых местах, где родился. За его столом решаются судьбы. Идёт раскулачивание. У людей забирают коров, лошадей, хлеб – «в общий котёл». Кто сопротивляется, того объявляют «подкулачником» и лишают всего, обрекая семью на голод.
В кабинет, пропахший махоркой и властью, вошёл батюшка. Тот самый. Постаревший, в поношенной рясе.
— Сережа… – голос старика дрожал. – Ты же понимаешь, что делаешь? Ты же обрекаешь на голодную смерть тех, кто тебе с матерью когда-то кусок последний отдавал! … помнишь? Ты же хорошим мальчишкой был! Что с тобой сталось?
Сергей смотрел на него пустым взглядом. Ничего не вспыхнуло. Ни стыда, ни тепла. Только знакомая, леденящая пустота, которую теперь заполняла ясная, железная логика: иждивенцы не нужны, нужно кормить Красную Армию, нужно строить будущее.
– Уходи, – глухо сказал он. – По добру, по здорову.
Но батюшка не уходил, он говорил о совести, о Боге, о милосердии. Слова, как осенние мухи, бились о броню убеждений Сергея. И внезапно эта броня дала трещину – не от раскаяния, а от бешеной злобы. Злобы на этого старика, который видел его маленьким и несчастным, который напоминал о той жалости, что Сергей в себе давно истребил.
— Заткнись! – рявкнул он, вскакивая и доставая наган.
А потом… нет, не выстрелил. Но он устроил побои. Он «поднял руку» на старика, на человека, который обучил его грамоте, который был духовной опорой людей местной округи. Батюшка ушел. Его попытка призвать к совести оказалась тщетна.
Местную церквушку, где когда-то учили грамоте деревенских ребятишек, Сергей приказал переоборудовать под сарай для скота. Он смотрел, как сбрасывают крест, и думал о плане по сдаче зерна. Всё было просто и правильно. Иждивенцы не нужны. Нужно кормить Красную Армию.
А прошлое, со своей голодной тоской и жалостью должно быть сломано и забыто. Как тот монах в Пскове. Как тот мальчик, которого когда-то звали Сережей.
PS: После проработки ситуация была преобразована. Сергей прошел по тем же ситуациям, но без озлобленности к церковнослужителям, с человечностью к людям и к святыням.
PPS: В одной и той же ситуации можно поступать по-разному. Даже в рамках ограничений есть выбор. И то, как мы выбираем проявить себя, это и есть наша истинная суть.
